jaerraeth | Страшные сказки

Леший

Больше всего леший походил на оживший древесный комель. На старый пень, покрытый бугристыми наростами, часть которых отдалённо напоминала изрезанное морщинами лицо. Глаза отказывались верить в то, что подобное существо может быть живым и разумным – но леший был реален. Двое людей время от времени украдкой кидали взгляды друг на друга, чтобы в очередной раз убедиться: создание, неуклюже топчущееся в дверях комнаты, видят они оба.
Остро, терпко пахло лесом: палой листвой, свежей, мокрой травой и деревом.
– Раз в пятьсот лет, – говорил леший. Голос его был тихим и глухим, он доносился словно из глубины дерева. – У таких, как мы, ребёнок рождается раз в пятьсот лет по вашему счёту. Сначала это маленький отросточек на теле матери, потом черенок, который мы сажаем в укромном месте. Он медленно растёт, а родители за ним ухаживают.
Когда малышу исполняется двадцать-двадцать пять, он начинает делать первые шаги. Выкапывается понемногу, и бродит по поляне... Сначала поблизости, потом всё дальше...
Леший замолчал, наклонил голову, и неожиданно ярко блеснули глаза, прятавшиеся в складках коры.
– Жена... – проговорил он, в упор глядя на одного из людей, – отлучилась на полдня. Теперь простить себе не может, высохла вся, почернела.
Из глаз лешего потекли капли смолы. Человек, не выдержав его взгляда, опустил голову.
– Но я же не знал, – беспомощно сказал он, глядя вниз. – Карло, ну откуда я мог знать, что это на самом деле за полено!!

Временные трудности

Двери тронного зала Кащеева дворца распахнулись (судя по жалобно крякнувшим створкам, от пинка), и вошёл Иван-Царевич, с золотым яйцом, зажатым на манер факела, в поднятой вверх правой руке.
– Ага! – сказал он, увидев Кащея, замершего в шоке. – Вот ты где!
– Ты, Вань, поаккуратнее, – нервно попросил Бессмертный. – Не ровён час, уронишь!
– Может, и уроню! – пригрозил Иван. – Ответствуй мне, ирод: ты Василису Прекрасную три года назад в лягушку превратил?
– Я, – не стал отпираться Кащей. – Так ведь она за меня замуж никак не шла, ну я и того... дал ей время поразмыслить в тишине и покое.
– Того! – передразнил его Иван. – Вот уж точно, что того! На всю голову того!!!
– А что не так-то? – осторожно поинтересовался Кащей.
– Женишься теперь на ней, – сообщил ему царевич. – Готовь свадьбу.
– Э? – не понял его собеседник. – Свадьбу? А она что – согласна??
– Да уж, согласна! – сказала Василиса, появляясь на пороге.
– Мама, – проговорил Кащей, впадая в ступор.
– Вот уж точно, – горько заметила Василиса, – Только за твою маму я теперь и сойду.
– Это как так, – залепетал Кащей, пытаясь забиться в угол, за трон.
– Это вот так вот! – повысил голос Иван. – Ты, идиот, подумал бы головой своей тупой, бессмертной, сколько лягушки-то живут! И за сколько биологических лет ей твои чёртовы три года считаются!
Короче, – завершил царевич, – женись теперь на своей красавице сам, а я пойду отсюда. Ясно?
И многозначительно постучал указательным пальцем по золотому яйцу.

Мечта музыканта

Орфей шёл по дороге и думал о том, что только теперь он действительно может называться великим певцом.
Мысль о том, что его хвалят незаслуженно, преследовала Орфея с того самого дня, как Арго невредимым проплыл мимо Острова Сирен. Певец, единственный из всех, знал: их спасло только расстояние. Игра Орфея не разбила чары Сирен, а всего лишь заглушила их далёкие голоса. С того дня у певца появилась мечта - сыграть ту песню, которую пели Сирены. Её мелодия - завораживающая, удивительно прекрасная - звучала у него в ушах, но никакие струны не могли воспроизвести даже её слабое подобие.
Орфей распустил слух о собственной гибели и поселился в полном уединении. Он перепробовал сотни музыкальных инструментов, пока наконец нашёл тот, что его устроил. Он играл, подбирая ноту за нотой.
Он не знал, сколько времени прошло. Он знал только, что у него наконец получилось. Орфей сумел. Теперь он мог сыграть эту музыку - самую прекрасную музыку на свете. Он шёл по дороге - ему было всё равно, куда идти, лишь бы там были люди, которым он подарит своё искусство.
- Что это за город там, впереди? - спросил он прохожего.
- Гаммельн, - ответили ему.

Договор

Девушка в белом платье медленно шла сквозь толпу. Длинный подол, на отделку которого было истрачено много часов упорного труда лучших городских мастериц, подметал мостовую.
Люди молчали – удивительно, как столь плотному скоплению народа удавалось сохранять полное молчание. Даже дети не плакали и не перешептывались, а, вместе с родителями, во все глаза смотрели на ту, которой предстояло сегодня умереть. Умереть ради того, чтобы они все жили, спокойно и счастливо, не страшась завтрашнего дня.
Она не боялось: ещё маленькой девочкой она узнала, что приговорена. Тогда это казалось далёким и нестрашным: десять лет впереди! Целая жизнь! А потом стало привычным.
Большую часть этих лет она считала себя счастливой. Ей разрешалось всё то, что было запретно для прочих девочек того же возраста. Взрослые, все, до одного, относились к ней с болезненной предупредительностью, а дети – с восхищением.
Она была сиротой и не помнила матери, а отец её едва сводил концы с концами – до того дня, как ей выпал жребий. После этого всё переменилось: у них появилась еда, новые игрушки, платья. Город был щедрым к той, которой предстояло оплатить его грядущее благополучие.
Она жалела отца за то, что тот никак не мог смириться с потерей дочери, и долго пыталась объяснить ему, что он ни в чём не виноват – но так и не смогла.
– Нам с мамой нужно было уехать отсюда, милая, – отвечал он на все её доводы. – Немедленно уехать сразу же, как только ты родилась, чтобы ты не принимала участия в этой адской жеребьёвке.
– Но это же справедливо, папа, – говорила она беспомощно. – Одна добровольно отданная морю жертва, раз в десять лет, и потом – ни одного погибшего рыбака, ни одного утонувшего ребёнка! Ты, как и прочие горожане, подписывался под этим договором.
– Это была ошибка. Мы все сделали ошибку, – повторял старый рыбак, который ни разу не вышел в море с того дня, как узнал, что ценой его благополучного возвращения на берег станет жизнь его дочери.
Со временем она перестала заводить подобные разговоры: они только причиняли им обоим лишнюю боль.
Теперь всё позади: она понимала, что, когда её не будет рядом с ним, живым укором, его горе утихнет. Может быть, он даже женится во второй раз – ей бы очень этого хотелось.
Она шла сквозь молчащую толпу, гордо подняв голову. Сквозь толпу моряков, уверенных в том, что их корабль в назначенный час непременно бросит якорь в родном порту. Сквозь толпу их жён и детей, которые спали спокойно даже в те ночи, когда ветер срывал крыши с домов, а волны разбивали в щепки деревянные мостки, потому что знали: их любимые живы и здоровы.
Впереди нарастал шум моря.
Там, в блеске солнца и солёных брызгах, дожидался корабль. Корабль-призрак, который являлся из ниоткуда раз в десять лет, и уносил отданную ему жертву в никуда.
При виде корабля, у неё перехватило дыхание, и на секунду холод подступил к сердцу, но она преодолела себя, и, замешкавшись лишь на миг, продолжила путь, навстречу своей судьбе.
Паруса корабля были цвета свежепролитой крови, невозможного, режущего глаз алого цвета. И Ассоль не могла отвести от них взгляда.

(silver_mew)